Просто поговорить
Ее голова лежала у него на коленях. Он заботливо подстелил свою куртку на полуразвалившуюся скамейку в глубине парка. Спать не хотелось совсем. Она смотрела в небо.
- Ну как тебе скульптор? – вдруг спросил Кирилл. Аля подумала, что это звучало почти так: у тебя было с ним что-то?
- Он захотел вылепить мое лицо. И я ему это позволила.
Кирилл провел тыльной стороной руки по ее щекам.
- И откуда ты такая взялась? Где ты раньше была? – словно размышляя вслух, сказал он, наклоняясь над ней.
Аля, вспоминая о том, как попала сюда, и решила не вдаваться в подробности.
-Знаешь, этот скульптор… немного загадочный.
- Да, странный парень. Говорит, что пропускает прошлое людей через себя, что и рождает его скульптуры. Но ведь нам странным людям нужно держаться вместе, правда?
Аля только положила руку на его плечо.
- Может быть, мы не слишком талантливы, чтобы быть Пушкиными, Рафаэлями, Микеланджелами, но зато осязать искусство – это как заниматься сексом при открытом окне, когда все видно, но никто об этом не знает, – сказала Аля и улыбнулась. И он уловил ее улыбку в окутывающей их ночи. Ей было так уютно на его коленках.
- Мне нравятся люди – поэты, художники, скульпторы, режиссеры, и другие творческие персонажи этой жесткой жизни. Иногда они становятся известными, часто нет. Многие из них настолько безумны, что порой удручающе бедны. Но эта врачующая сила искусства…
- Сила искусства? – переспросила Аля.
- Да, сила искусства, врачующая душу, – эта сила, которая дает тебе знание, что живешь не зря, что есть смысл. И может быть, великие поэты осязают и прочувствуют мир сильнее, что позволяет им врачевать душу не только свою, но и чужую. Пусть даже они спасут кого-то одного за всю свою жизнь…
- А ты? Ты сам?
- Я любитель. У меня здесь подпольные проекты. Мы печатаем какие-то книжки, издаем брошюрки, что-то выдумываем. А в столице я надеваю на себя маску литературного агента и стараюсь опубликовать тех, кто этого так жаждет. Иногда удается пробить какие-то произведения в свет, редко, но… А те ваятели искусства, у которых есть деньги, готовы платить, чтобы быть услышанными, таких тоже не мало…
- Ты для них вроде Бога?
- Да ну. Если уж я Бог, то Бог своего маленького треста, где каждый хочет быть услышанным. Для кого-то важно изнасиловать чужие уши, для кого-то врачевать души… как у твоего знакомого скульптора.
- Представляешь, как это глупо. Я даже не знаю названия этого городишки…
Кирилл засмеялся так искренне, что заразил своим смехом Алю, и где-то вдалеке раздалось эхо.
- Может, потому что ты не хочешь этого знать?
- Наверное… Я хотела ехать в никуда, и вот я приехала… – задумчиво сказала Аля.
Они смеялись, не обращая внимания на время, темноту, мир вокруг и темные тени еще не реабилитировавшихся от зимы деревьев.
- Тогда я не буду тебе говорить, – ответил он, а потом прибавил шепотом, – но, конечно за МКАД.
Кирилл наклонился ближе, быстро прикоснулся к ее закрытым губам, задержавшись на мгновение, пощекотав бородой.
- У тебя сладкая борода.
- Ну так наслаждайся.
Каждая их реплика вызвала у них смех, которым смеются только счастливые люди.
- А твои стихи. Я тебе обещаю – их будут читать. Это такая наивная непосредственная история любви.
Он сжал ее в объятиях.
- Я хочу чтобы ты еще говорил про поэзию, про поэзию и искусство, не останавливаясь, – сказала она… – и про секс…
- Ну если говорить о поэзии в сексе и о сексе в поэзии, – Кирилл задумался.- Например, любовная поэзия, – это когда ты любишь человека больше себя и наверное, больше поэзии, во время этого… и ты готов любить его всего таким, какой он есть, хотя бы эти пять часов, пока Вы занимаетесь любовью, даже если в реальной жизни он не является твоей мечтой, твоим идеалом, или кем-то, с кем ты хотел бы прожить всю жизнь…
- А как насчет философской поэзии? – Аля иронизировала, но ожидала серьезного ответа.
- Философская поэзия – это секс из восточных практик. Я думаю, что люди интересующееся дао, тантрой и прочими делами…
- А может быть, они видят в этом сексе какую-то философскую суть?
- А может быть для них секс это просто продолжение философии Фрейда, и немного протест Августину с его “Исповедью”, и в то же время одиноко страдающему Шопенгауэру – продолжил он мысль Альки.
Аля улыбнулась. Сохраняя прежний тон, и пробегаясь пальцами по ее спине, Кирилл продолжал свою речь с невозмутимым спокойствием, – Философская поэзия – это секс, как протест.
- Ну а что ты думаешь о религиозной поэзии?
- Я думаю, что нельзя предохраняться. А при оргазме восклицать “Боже мой”.
- Какой богохульство! – Аля в шутку ударила его.
- Нет, на полном серьезе, разве ты не знаешь притчу о том, что Бог сотворил женщину именно так, чтобы она при половом акте произносила эти слова.
- А еще когда-то в античности существовал культ фаллоса… – сказала она.
- Да, но не будем об этом – ему на смену пришел культ вагины.
Аля смеялась. Его парадоксальной юмор словно отпугивал призраков ее прошлого.
- Ну а городская лирика – это что же, типа секс в большом городе?
– Думаю ты совершенно права, – и больше всего меня бесит когда люди называют это потрахаться, ведь они трепетно хотят любить друг друга.
- Не обобщай.
- Я же говорю про нас.- сказал Кирилл и прижал ее к себе, что она услышала как колотиться его сердце, словно в клетке.
- Твое сердце в неволе.
- Я думаю, если оно вырвется на волю, будет еще хуже – я просто умру, здесь в этом заброшенном парке в твоих объятиях, а у входа “У музы запазухой” будет висеть короткий некролог, дескать, был такой в нашем городе ненормальный чел, который выпустил наружу свое сердце, что Данко в темном лесу.
- Пожалуйста, не умирай.
Она трепетно обняла его. И Кире показалось, что в ее правом глазу заблестела слеза, готовая скатиться по ее красивой, бледной при тусклом свете луны, щеке
